Душевные страсти

«Не себе угождати» (Римл.15,1). Любить как есть всего себя и душу свою и тело, жалеть самого себя, – есть чувство невинное и законное; потому что душа человека вещь очень ценная, так что потеря ее не может быть заменена и целым миром (Мк.8,36), а плоть его естественно «питается и греется» (Еф.5,29), в будущем же свете будет разделять вечную награду вместе с душою (2Кор.5,10). Но правильную любовь к себе человек заменяет самолюбием и излишним саможалением, самоугодием. Самолюбие, можно сказать, общечеловеческая страсть. Человек только себя любит и жалеет, безразборчиво выполняя пожелания своей души и плоти, между тем как теперь эти пожелания не то, что в раю до падения Адама, – не верны, почти все клонятся только к пристрастному употреблению. (Когда же они бывают верны, где и на сколько нужно отсекать свою волю, отказывать себе в лестном и приятном, – для этого и дан закон Божий, поставлена учить святая Церковь, оставили после себя множество своих опытов и наставлений святые отцы и подвижники). Человек единственно себя, свою личность делает предметом любви, так что, думает ли он о чем, говорит ли что или делает, во всем и всегда имеет личное какое-либо удовольствие и личную выгоду, а не славу Божию и пользу ближнего. И в ближнем он любит только самого себя, отчего круг его любимцев очень тесен; даже к самым кровным, даже к детям, чистая уже здесь по природе любовь иногда в нем проникается личным удовольствием, превращается в самолюбие, отчего пристрастие, потворство бывают обыкновенными недостатками ее. Очевидно, такая любовь человека к самому себе противна Богу и тем она богопротивнее, чем боле развито в ком самолюбие и саможаление. К чему же все это приводит? Может быть здесь одна слабость и не представляется ничего опасного? О, нет! Самолюбие губит все. Так как нужно любить «всем сердцем и всею душею» Бога, в котором все прекрасное, а самолюбивый признает достойнее любви себя, больше свою волю во всем творить, чем Божии заповеди, больше по своему мыслить, чем по Божьему; то в свою очередь и Господь Бог отказывает ему в своей любви: «Аз любящих Мя люблю» (Притч.8,17).– Самолюбие составляет корень всех страстей человеческих (поэтому и мы будем встречаться с ним, называя его имя много раз в своей книге, излагающей обязанности христианские и нарушения их). Какую бы страсть, телесную или душевную, более или менее преступную, ни стали мы поверять по ее родопроисхождению, окажется, что она родом от самолюбия, что в ней есть хоть некоторая доля самолюбивых побуждений. Таким образом, самолюб и опять не боголюб: он стремится к страстям, а не к Богу. Затем, и в отношении к ближним он также лишается права пользоваться их любовью по тому самому, что любит и жалеет во всем больше самого себя, чем других, потому что очень щекотлив в обращении с другими. Наконец, в отношении к самому себе он казалось бы уже «друг-приятель»; потому что ни в чем не поперечит себе и также обходится с собой, как мать с нежным дитятей. Но на деле выходит совсем противное. Желая себе невидимому добра, он делает только зло, так что и самый злой враг меньше ему вредит в жизни, чем он сам себе. Например, в обиде от кого-либо он поступает не по заповеди Божьей, известной ему: «ни единому зла за зло воздающее» (Римл.12,17), но по внушению своего самолюбия: «обидят, – жалко себя, надобно отплатить». И что же? Горячо вступившись за обиду, он еще более накликает себе неприятностей. За всем тем, самолюбие до того общечеловеческая страсть, до того усилилось между людьми, что еще пользуется некоторым почетом. Нередко можно слышать такой переговор о ком-либо: «у него нет самолюбия», или рассуждают: «он лично заинтересован в этом деле…, безынтересное для него дело», хотя бы то дело было самое полезное и доброе. Как же после этого быть христианину? Как ему избегнуть самолюбия, искажающего невинную и законную по себе любовь к своей душе и плоти? Нужно вспомнить и стараться выполнить самую первую заповедь Спасителя: «иже хощет по Мне ити, да отвержется себе» (Мф.16,24). Отвергнуться себя значит отречься, отворотиться от себя. Исполнение на деле этой заповеди можно пояснить таким подобием. Кто-либо отрекся от другого, т.е. почему-либо прекратил к другому всякое сочувственное и доброжелательное отношение. В таком случае, если этого человека и бьют, если томит его голод, если постигла его болезнь, если ему холодно и тесно, и дела нет до него тому, кто отрекся его. Так-то и мы должны поступать в отношении к самим себе для Бога, жертвовать собой Богу, и не в одном каком-либо случае и на короткое время, но во всем и всегда; например, если б кому вышла счастливая доля ради несомненного добра, ради имени Христова, встретить от других хулы, бесчестите и притеснение, – мы не должны жалеть себя, уклоняться от этих скорбей, как бы были здесь чужие для самих себя (Деян.5,41). И такие отношения наши к себе вовсе не будут жестокостью, напротив, в них-то и выразится истинная жалость, правильная любовь к самим себе; например, если мы и раз, и два удержим себя от излишества в вине, от продолжительного ночного пирования, которое прельщало бы нас, то вот тогда и любим самих себя; потому что после таких побед над собой мы бываем и спокойны и здоровы. Правда, тяжелы особенно вначале отказы своей душе и плоти там, где душа и плоть по, так называемому, «ветхому человеку» (Еф.4,22), требуют явно противного Евангелию и уставам Церкви. Например, как тяжело, живя в мире, почти на каждом шагу встречать невнимание и неблагодарность к истинно полезным заслугам и в тоже время видеть расположенность, всякие милости к чьему-либо бездействию или даже к злодействию, только искусно прикрытому! В смысле этой-то тяжести подобные подвиги христианского самоотвержения и назвал сам Спаситель наш «крестом» и «погублением» души: «иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю» (Мф.16,25). Но за то сладки, о! сладки на целую вечность плоды от самоотвержения: «и ненавидяй души своея в мире сем, в живот вечный сохранит ю» (Ин.12,25). И так истинный последователь Христа, истинно христианская душа! Искореняй в себе страсть самолюбия и вместо того охотно насаждай в себе христианское самоотвержение! Если иногда ты действовал по одному самолюбию и своекорыстию, пусть это будет материалом для твоего покаяния пред Богом. Но не останавливайся из-за этого, показывай на первый раз хоть малые опыты христианского самоотвержения, например, чтобы пойти в церковь, не смотря на худую погоду. Примером для твоего самоотвержения да будет тебе сам же Христос Спаситель. Он творил не свою волю, но «волю пославшаго Его Отца» (Ин.5,30). В трудных подвигах самоотвержения посмотри только на образ Его в терновом венце, и ты почувствуешь в душе крепость и утешение, почувствуешь даже жажду страданий!

«Отложите… гнев, ярость» (Колос.3,8). Первое отродье самолюбия есть гневливость, так что эти страсти немыслимы одна без другой. Бывает гнев и справедливый, благородный, который ободряет нашу душу. Вернее же сказать: это не гнев, а живое сочувствие к правде и столь же живое негодование к злу, пороку, вполне совместимое с чувством кротости (Числ.12,3, Исх.32,27). Не о таком гневе наша речь и несправедливо называть человека «сердитым» за такой гнев. Как страсть, гнев есть безвременное воспламенение сердца, неправильное возмущение всей души. Это как вспышка пороха от огня, горячность при каждой неприятности. В ком сильно развита страсть гнева, кто не обуздывает ее в себе ни пред кем (исключая разве высших лиц), случится ли тут друг, враг, почтенный человек, свой или посторонний: тот, очевидно, неприятный, обидливый человек. К такому человеку и боятся подойти, чтоб спросить или попросить его о чем, опасаются долго говорить с ним, чтоб он не вышел из себя (Притч.22,24). Иногда он своею яростью приводит в смятение целый дом или целое собрание каких-либо лиц, между тем как в других страстях (впрочем в редких же) человек вредит одному себе, допуская их тайно, например, плотскую. Но что же особенно преступного гневливый делает пред Господом Богом? Не одного ли ближнего, действительно, он оскорбляет своею страстью, которая и не обнаруживалась бы и не питалась в нем, если б ближний не был с ним? Каким образом его страсть отчуждает его от Бога? И сама по себе: «Не есть Бог неустройства, но мира», сказано (1Кор.14,33). Как же Богу мира пребывать в той душе, которая не мирна и безвременно возмущается? Затем, сердитость богопротивна и по своим последствиям. У сердитого человека не достает рассудительности о деле: отсюда действия его часто бывают ошибочны, отсюда «гнев человека не творит правды Божией» (Иак.1,20). И он-то не понимает других и другие не могут понять его, он не понимает, потому что по самолюбию своему не хочет выслушивать справедливой речи других; его не понимают, потому что от вспыльчивости и язык его трясется и голос хрипит, а иной раз и зубы скрежещут. Таким образом, «гнев губит и разумных» (Притч.15,1). В гневе-досаде человек готов и прямо погневаться на Бога. Отсюда его слова в эти минуты: «что это, Господи!» Иногда же гнев доходит решительно до безумия (Притч.29,11) и бешенства. Человек и в отсутствии того, на кого разгневался, махает руками, представляя себе и желая ударить это лицо. Он сердится и на бездушные вещи, разрушает, что попадет под руку, например, не пишет перо, и об стол его (И вот один древний царь, не имея на ком излить свой гнев по случаю того, что утонули его корабли в море, велел дать триста ударов морю). Еще виновнее гнев, когда бывает не минутною только вспышкою и не горячностью в одних словах, но долго питается в душе. На сей-то раз припоминается благодетельная заповедь слова Божия прекращать гнев «до захождения солнца» (Еф.4,26), или прежде наступления ночи; потому что днем человек может еще развлечься от неприятности, которую встретил, другими встречами, а ночью думы усиливают в нем чувство досады. Но скажут: «невозможно человеку обойтись без гнева». Возможно, но трудно; посему-то сдержанный от гнева, при вызове на сильный гнев, и сравнивается с завоевателем града (Притч.16,32). Сдерживается же человек от дерзкого гнева и молчит, когда высокий начальник говорит ему неприятное или прямо оскорбляет его. В минуты гнева, поэтому и полезно представлять себе всевидящего Владыку Небесного, представлять, что Он Сам велит нам помолчать. Христианин! препобеждай в себе гнев во всех его видах, чтоб не навлечь на себя гнева Божия. Не оставляй страсти гнева самой себе, успокаивая себя тем, что это еще не великая страсть (Сир.1,22). Сначала она допускается произвольно, т.е. там, где легко было бы обойтись без сердитости и крика, а потом и делается невольною: некоторые и действительно доходили до того, что, даже оставаясь одни, без всякого человеческого вызова на гнев, – сердились, наскакивали на своих противников точно готовые обратиться в духов злых (Леств., сл.8). Вот средства против этой страсти: замкнутость уст (пpинyждeниe себя ничего не говорить; смолчать) в первую минуту вспышки гневом; если возможно, тотчас уйти оттуда или затвориться там, где начинается раздражение свое или иного человека, если же нельзя удалиться, то в последнем случае, т.е. в отношении к другому, который сильно разгорячился, хорошо ответить улыбкой и как-либо шуточно, чтоб шуткою-то отойти от него; предоставление последующим минутам нужного разговора по тому делу, от которого обе стороны в раздражении, так как зло не родит добра; в случае своей вины пред другим слово ему: «прости» (хорошо и поклон); крестное знамение (вдруг перекреститься), раздражившись сильно; обращение к пению духовному (запеть что-либо про себя); мысль о «ланите» обидящему (Мф.5,39); молитва за обидящего, хоть бы раз, относительно же себя продолжительное моленье о безгневии или незлобии, например, и к преп. Ефрему Сирину, Тихону Задонскому; поставление себя на несколько времени, а чем дольше, тем лучше, в такое положение, чтоб не было поводов рассердиться и чтоб таким образом отвыкнуть на сколько-нибудь от сердитости-раздражения и привыкнуть к тихости духа.

«Блюдите и хранитеся (смотрите, берегитесь) от лихоимства» (любостяжания), с великою пастырскою заботливостью предостерегает нас Христос Спаситель (Лк.12,15). Не осуждает Он, когда кто правильно увеличивает свое состояние: «подобаше… вдати сребро торжником», сказал Он же в притче (Мф.25,27); но в пристрастии к богатству указывает непреодолимое препятствие угодить Богу (Мф.6,24) и получить Царство Небесное (Мк.10,23). Любостяжание состоит вообще в привязанности к богатству-имению, а сребролюбием в тесном смысле называется страсть копить деньги. Эта страсть явилась между людьми позже других страстей: серебро и золото долгое время не были известны людям. Она действительно, как-то со стороны вкралась к человеку, не имеет ничего сроднего с душою и телом человека, не то что страсть плотская. В этом смысле у св. отцов она и называется «неестественною» (Св.Злат. в толк. на 2Кор.,бес.23). Если можно отыскать корень ее в человеке, то также в самолюбии. Человек начинает копить деньги под внушением такой самолюбивой мысли: «пусть там живут другие, как хотят; мне надобно обеспечить себя состоянием; с деньгами мне жить будет хорошо»… Но по мере развития страсти это «жить хорошо» уже забывается и в самой жизни не оправдывается: далее следует бессознательное, слепое копление денег, т. е. уже не для обеспечения и довольства в жизни, а для самих денег, для металла. Спокойному возрастанию в человеке этой страсти благоприятствует то, что она не бросается в глаза другим, мирится с строгим воздержанием, прикрыта бывает степенною наружностью, а иногда и набожностью. (Да! и набожные люди могут быть сребролюбцами. Пусть иногда они делают значительное какое пожертвование, например, и к церкви, но все-таки остаются сребролюбцами. На что еще ближе примера, эта страсть нашла себе место и в святом обществе Иисуса). Лучшее, по видимому, отличие сребролюбия от других страстей, оно не столько общая доступная к людям страсть, как например, плотская; необходимую принадлежностью его составляют деньги-имение, которые не всякий человек имеет и не всякий же может скоплять; таким образом сребролюбцы в полном смысле встречаются в редкость. Но за то нет ненасытимее и безграничнее этой страсти: она как бы вымещает на своей жертве ненасытимостью за то самое, что мало для нее жертв. Всякая другая страсть доходит до некоторого пресыщения и при каких-либо угнетающих обстоятельствах ослабевает: но сребролюбие не знает для себя ни сытости ни временного послабления, если человек не хочет, подобно Закхею (Лк.19,8), поступить с ним решительно. Чем больше сребролюбец приобретает, тем более желает приобретать, по мере обогащения, считая себя бедным (на том свете, действительно, он будет нищим). Он желал бы собрать к себе все богатства, превратить весь мир в деньги. В этом случае можно сравнить сребролюбие разве с болезнью пьянства (запой). Чем больше пьяница пьет, тем более чувствует жажду к вину: и хоть бы постигла его какая печаль, хоть бы он исхудал и ничего не ел (страсть плотская, например, в это время совершенно замирает), хоть бы и заболел чем; но пока на ногах, все продолжает пить. Так и сребролюбец никогда не перестает желать себе денег и скоплять деньги: исхудалость от чего-либо или телесная слабость не ослабляют в нем страсти, а неядение или голод еще благоприятствуют ей (как и страсти гнева). Чем ближе человек к старости, тем страсть в нем делается заметнее и упорнее: и разве тогда уже в нем страсть замрет, когда его самого посыплют землей… Отсюда видна преступность сребролюбия, как страсти…

Да; нет хуже этой страсти. По отношению к самому человеку она подавляет в нем высшие и благороднейшие стремления души и делает его таким невольником, что скорее он сторож своих денег или имения, чем хозяин – будто ему и запретил кто касаться своей собственности для себя и других. По отношению к ближнему эта страсть делает человека каким-то бесчувственным; безжалостливым. Сердце сребролюбца охладевает ко всем, даже иногда и к кровным родственникам, охладевает так же, как холоден металл, к которому он пристрастился: скорее из камня потечет вода, чем у сребролюбца потечет сострадательная слеза и со слезою – милостыня бедным. У него нет ни хлебосола, ни друга задушевного. Он часто ожесточает против себя всех; потому что, как говорится, готов снять с другого кожу. Наконец, в отношении к Богу этот человек есть во глубине души отрекшийся от Бога: «лихоимание, еже есть идолослужение», сказано прямо (Кол.3,5). Серебро и золото для сребролюбца – идол, которому он служит душою и телом, покланяется вместо Бога. Сребролюбец не может чисто выполнить и первой христианской добродетели, сближающей человека с Богом, т. е. молитвы: на молитве ему представляются деньги-материя. Он попирает в себе совесть, решается ради денег на всякую измену и на всякое злодеяние (О различных греховных проявлениях страсти сребролюбия будет сказано в 8 заповеди). В этом-то смысле и говорится в слове Божием, что «корень всем злым сребролюбие есть» (1Тим.5,10): (как самолюбие корень страстей, так сребролюбие корень зла, т. е. грехов; при деньгах между прочими человек может удовлетворять разным прихотям своим (1Тим.6,9), хотя это бывает только в период не особенно еще усилившейся страсти). Внутреннее же отречение от Бога в сребролюбце не преминет обнаружиться на словах и на деле, т. е. вскроется полною изменой святой вере в решительные какие-либо минуты, т. е. когда рядом будут поставлены пред ним – деньги и святая вера, богатый прибыток и приобретение добродетели. Он всегда склонится на первое и изменит последнему. Если он и сознает страшную преступность своего поступка, то думает как-нибудь после помириться со своею совестью: только бы ему схватить деньги или драгоценную вещь, когда представился к тому случай. После Иуды-предателя печальный пример на сей раз повторился после, между многими, хотя и с меньшею преступностью, как читаем у св. апостола: «нецыи (из-за сребролюбия) заблудиша от веры» (1Тим.6,10); повторяются, без сомнения, те же примеры и ныне, хотя и не в грубой форме вероотступничества, а в тонких изменах истине и правде. Вот какая это упорная и богопротивная страсть! Мы показали высшую степень ее, хотя бывает она у иных еще в зародыше, у других несколько медленнее развивается по недостатку питающего ее материала, т. е. денег, которые не всегда же текут, а в третьих и совсем перестала питаться (на первый раз хоть материально) по причине обеднения их. Но, вместе с тем, для этой страсти и не требуются всегда десятки тысяч рублей; нет, она питается и немногими тысячами, даже одною или еще менее, сколько кто по состоянию своему может приобрести (например, в сельском быту) и расположен пристращаться. Питают эту страсть и не одни деньги, но также разные жизненные припасы, (например, у крестьян хлеб), скопляемые для обращения в деньги, и вообще богатое имущество. О, да возблагодарят Господа Бога все те, которые избегли этой страсти, для которых деньги имеют более буквальное значение, т. е. как потребность дня, а не как запас на нескончаемое время! (Очевидно, слово «деньги» происходит от слова «день» в смысле «насущного хлеба»: что нужно для настоящего дня, то обыкновенно и не переходит на следующий день, т.е. деньги, подобно насущному хлебу, должны быть приобретаемы только в умеренном количестве). Да просят и молят Господа Бога об исправлении себя и души сребролюбивые! Есть и им средства исправиться. Это например: милостыня бедным, которою начал свое исправление Закхей мытарь (Лк.19,8) и к которой отсылал богатого юношу Христос-Спаситель (Мф.19,21), внешнее устранение себя от денег (реже обращаться с деньгами, реже считать и пересматривать их: чего не видим, о том и не думаем; а о чем нет мысли, к тому и не бывает пожелания); частый разговор с другими о ненасытимости, и, вместе с тем, о низости страсти сребролюбия; предрасположение себя в душе вдруг лишиться всего, если постигнет какая-либо беда по Божию попущению; глубокое усвоение себе текста: «богатство еще течет, не прилагайте сердца» (Пс.61,11); сердечная преданность своих потребностей и вообще жизни своей промыслу Божию, которая не дает развиться трусости относительно голода и беспомощной старости; отказ себе в каждой лишней вещи, пока борет страсть; – любовь платить долги, если они будут, до того, чтоб на первое время ни с чем самому остаться; молитва святым безсеребренникам, Косме и Дамиану, Киру и Иоанну.

«Никто же сам о себе приемлет честь» (Евр.5,4). Честь может следовать за человеком, а не человек должен ходить, или гоняться, за ней. Тогда эта честь более или менее истинная сама в себе, и вместе с тем, искренняя или заслуженная со стороны других. Честолюбие же изобличается самым названием своим. Оно – порочная страсть. Желают себе почета и в высшей степени услаждаются им: «любят», например, «целования» (Мф.23,6) (поздравления, встречи, проводы, благодарные и почетные адресы); с приятностью встречают предупредительность других в исполнении каких-либо своих желаний; довольны, когда спрашивают их мнения или только не обходят их докладом – известием о таких делах, в которых участие их или излишне или вовсе не по праву, как например, связанный Иисус был приведен «первее ко Анне» (Ин.18,13), отставному первосвященнику; в высшей степени довольны, когда в честь их делают какие-либо приношения и строят своего рода памятники; а всего чаще – просто любят принимать поклоны и ожидают себе поклонов, любят, чтоб пришли к ним и уважили их, пришли бы и тогда, как они сами не приходят; ради таких поклонов честолюбивые готовы пообещать многое: «аще пад поклонишимися» (Мф.4,9). (К честолюбию иногда присоединяется и санолюбие, для кого это возможно, – переставая уже в таком случае быть слишком мелочным). Но что же худого в честолюбии? – Честолюбец поставляет сам себя в обманчивое положение. Он опускает из виду, что почести, воздаваемые ему, сами по себе не имеют значения; потому что не прибавят ему внутренних достоинств и не убавят что-либо из них, если он достойный человек. Он даже не поверяет – искренне ли, от сердца ли его честят: лишь бы был видимый почет ему, лишь бы кланялись ему; он желает себе чести для одной чести, между тем как, может быть, одновременно с величаниями и поклонами ему тайно же и порицают его. Если б честолюбие не было его страстью: то из-за одной почести, которой он не получил против своего ожидания, не делался бы в тягость сам себе, как некогда Аман (Есф.5,9.13). А сколько он затрудняет других! Так, например, люди честные и правдивые, готовые почтить всякого из ближних, но только одним почтением, поощряющим к добру, должны каждый шаг свой делать осторожно, что бы он не почел своей чести оскорбленною от них; на простоту его, в которой они сами привыкли жить и действовать, не могут рассчитывать: капризы его уже известны им. А люди притворные должны придумывать разные пути, а иногда и тратиться, чтоб лучше уважить честолюбца, чтоб выразить к нему свою услужливость и предупредительность. И вот таким образом он, принимая себе честь и всячески доискиваясь ее, отвлекает как самого себя так и ближних от долга всецело почитать Господа Бога! Не богопротивна ли после сего страсть честолюбия, доля людей по преимуществу старых? О, добрый христианин! Воспротивься развитию в себе этой страсти! Искореняй ее в своей душе, если она уже развилась, – памятованием и исполнением заповеди Спасителя: «иже, аще хощет в вас вящший быти, да будет вам слуга» (Мк.10,43). Если кто и выше других чем-либо, например, своим званием, – должен стараться служить другим, чтоб не быть ниже своего звания. Прекрасное так же средство против честолюбия: почитать себя в душе достойным всякого бесчестия и, затем, с любовью или хоть без досады принимать действительные отказы в чести, даже в заслуженной, например, в знаке почтения от кого-либо на дороге.

Пример противный подает апост. Павел: «аз есмь мний апостолов, и недостоин нарещися апостол» (1Кор.15,9). Так бы и каждый христианин должен считать себя недостойным даже того чина или тех знаков отличия, которые уже имеет за свои особенные заслуги по службе или же за пожертвование какое деньгами или имением. Высокие чины и знаки отличия так же сами по себе не придают человеку совершенства, как и обыкновенному честолюбцу – почет людской. Посему и желание их, хоть не возбраняется, но так же не составляет совершенства. Только самый умный человек и, вместе, богобоязненный христианин, – вот кто умеет пользоваться чинами и отличиями еще для больших успехов по своей полезной деятельности. Он пользуется тут для доброго доверием общества, особенно же простолюдинов, которые просто с удивлением смотрят на украшенного знаками отличия и по ним-то исключительно оценивают этого человека, за них-то готовы во всем верить ему. Но вот некоторые, получив один-два чина или столько же знаков отличия, этим возбуждают в себе жажду к наградам, желают себе новых и высоких наград и любуются своими отличиями! Сколько вредного и преступного в их страсти! Они для самих себя извращают цель жизни, полагая ее только в чинах да в отличиях. Чтоб достигнуть своей цели, они жертвуют иногда и своею совестью; потому что иной раз прямо покупают себе возвышения и награды деньгами и подарками, а в другое время изменяют своей службе и по должности, если последнего требуют повелительно или какими-либо намеками те лица, от которых зависит дать или не дать им высший чин, или знак отличия. Вообще они теряют сердечную преданность делу своей службы или не имеют искреннего усердия в своем денежном пожертвовании. А где нет преданности своему делу и усердия в самом усердии: там и мало пользы от заслуг и пожертвований, там одни формы дела. Лаская и украшая себя в этой жизни высокими чинами и отличиями, которых не требует же природа, санолюбивые забывают о награде небесной и поступают в урон этой награды. В отношении к другим они делаются противниками, с кем стоят на одинаковых степенях служения или в одинаковом звании. Или они оскорбляют других несправедливым своим домогательством, потому что есть достойнее их во всех отношениях – или неизбежно встречают и в других тот же дух самовозвышения: а им вообще досадно разделять награды с другими. Отсюда и происходят досады, козни и всевозможные старания свергнуть или устранить других. Иногда эти люди желают даже смерти другим, чтоб поскорее понуждались в них для высокой должности или дошли до них с дальнейшею наградою. Так как они, с одной стороны, «любят,.. зватися от человек: учителю, учителю» (Мф.23,7), – любят это, сознавая тут свое превосходство пред другими, а с другой – могут прямо не поблагоприятствовать лицу или делу, если не титуловать их по чину: то волей и неволей другие титулуют их так то, не только в частных свиданиях, но и в домашней жизни (натянутость отношений к ним доходит до того, что низшие их ходят при них даже на цыпочках). Наконец, в oтношении к Богу для санолюбивых чины и знаки отличия решительно делаются кумиром. Ради этого кумира они не дорожат небесною наградою, которую обещает Господь Бог. Ради того же кумира они готовы оставить Христа; Пилат все крепился, защищая Иисуса Христа пред иудеями: но как только последние пригрозили ему: «неси друг Кесарев» (Ин.19,12), как только он увидел опасность лишиться своего чина, и осудил невинного на смерть. Христианин! не пренебрегай земными наградами (в смысле чинов и отличий), когда они даются тебе или в глазах твоих другим. Но и берегись пристрастия к ним: они очень приманчивы и погоняют одна к другой того человека, которой полюбил их чрезмерно. Пристрастию к ним противопоставь живую память слов евангельских: «восприемлют мзду свою» (Мф.6,5), т. е. мзду от человеков и на земле, так что Бог и небеса ничем более не должны этим людям. Да, чины и отличия, действительно, могут составлять для некоторых полную мзду на земле в связи с другими дарами земного счастья, если при всем этом жизнь их проходит в нераскаянных грехах и страстях. Но ты, верующая душа! Старайся всегда иметь пред глазами «мзду многою на небеси» (Лк.6,23), ради которой стоит уступить желающим самые завидные награды здесь!

«Не сяди на преднем (на первом) месте, еда кто честнее тебе будет» (Лк.14,8). Таким незаконным самовозвышением человек себя же пристыжает; потому что иногда, действительно, заставляют его пересесть или встать ниже те, которым принадлежит право распределять места где-либо и по какому-либо случаю. Затем, этот человек возбуждает в других, равных ему, чувство негодования: между Апостолами не было взаимного недовольства; но как мать сынов Зеведеовых приступила к Иисусy Христу с просьбою, «да един одесную» Его, «и един ошуюю» Его сядут, то «слышавши десять начаша негодовати» (Мк.10,37,41). Имея привычку занимать не по праву место между первыми, известный человек вместе с тем присвояет себе право и первому говорить или больше других рассуждать в каких-либо собраниях. Такой дух – характер первенства, наружно и с насилием обнаруживаемый, Христос-Спаситель изобличил в фарисеях, которые на пиршествах и вообще в народе становились или садились на первых местах, – не как-либо случайно, но выбирая себе эти места намеренно. Этот дух обнаружил себе и тот фарисей, который вместе с мытарем молился в церкви: фарисей стал впереди, выпрямившись. Вообще же этот дух противен Господу Богу, как самовольное возвышение себя, как недовольство тем умаленным или только не из числа первых местом, на каком поставлен человек, и особенно как дух, питающий уже гордость. Для излечения от него лучшее средство: готовность и даже старание стать или сесть ниже других, и опять – только в простоте души, а не с тем, чтоб еще сильнее поразить других одновременно и важностью своего лица и видом смирения: (так, например, иной знатный человек встанет в церкви и, в самой глубине ее, но потом вдруг выходит пред народом с лицом самодовольства, чтоб поразить предстоящих).

«Возлюбиша паче славу человеческую, неже славу Божию» (Ин.12,43). Славолюбие имеет для себя пределы более обширные, чем честолюбие или санолюбие. Честолюбец встречается и в селе; санолюбивый и любитель отличий, равно как вышестоятель и преждеседатель, бывают преимущественно в своем месте и в своем сословии. Славолюбивый же идет дальше, ему нужна известность и громкая слава, если возможно, и за пределами местопребывания его. Без сомнения, виновна не слава человеческая, а любовь к ней, а особенное услаждение ею, и тем более искание ее. Слава человеческая может быть и естественною, или заслуженною; такою например, славою пользовался Соломон, которого Бог наделил мудростью; так славны были святые Божии, которых приходили видеть иногда и знатные сановники. Так и ныне есть достойные похвал и даже удивления за свою высокую духовную жизнь или же за естественные таланты. Но если это люди, глубоко проникнутые духом христианским, то они также: как и святые Божии, не услаждаются славою человеческою, а еще убегают ее. (Святые же -случалось, когда кто приходил увидеть их в пустыне или монастыре, прикрывали себя и называли не заслуживающим внимания – глупым того, которого ищет посетитель (Достопам. сказ.), или же допускали некоторые странности (там же), чтоб им менее удивлялись). И сам Господь Бог оберегает от славы человеческой Своих избранных. Так как эта слава может прельстить и изменить в направлении самого умного и богобоязненного, то Он попускает своим избранным терпеть какие-либо напасти от других; посему почти всегда рядом со славою и похвалою человеческою является для этих людей и не заслуженная ими хула. Господь готовит им вечную «славу на небе» и ведет их к ней, не давая им постоянно пользоваться суетною славою и рукоплесканиями от людей. Мирской же славолюбец любуется народною славою о себе, и не только не препятствует распространению ее со стороны других, но и сам участвует в том; например, он просит других поведать свету словесно или печатно (в журнале-газете) о какой-либо заслуге его, о пожертвовании каком-либо или произведении, распространяет свои изображения (портреты), предпринимает неблизкие путешествия, и все это не с какою-либо общеполезною целью и не по запросу со стороны, но единственно для своей известности и громкой славы. Между тем сказано: «аще Аз славлюся сам, слава моя ничесоже есть» (Ин.8,45). Сколько же виновна пред Богом эта страсть? Она заставляет человека угождать миру: славолюб вместе с тем и миролюб; раб славы своей и раб мира. А иначе мир не удостоит его своей славы. Отсюда, действия его непременно подходят к действиям мира и бывают в угоду миру, следовательно, это действия, враждебные Богу; потому что «любы, мира сею вражда Богу» (Иак.4,4). Но на что еще лучше доказательства в настоящем случае, как слова евангельские: «горе, егда добре рекут вам еси человецы» (Лк.6,26)? Искание или только особенное услаждение славою человеческою показывают, что человек дорожит похвалами у людей, от мира, а не славою и, так сказать, добрым мнением о себе у Господа Бога. Дело и здесь доходит иногда до некоторой измены святой вере, по крайней мере до боязливости исповедать веру, показать себя пред другими истинно преданным слову Божию и Церкви православной: «како вы можете веровати» (сказано было к знатным иудеям, готовым уже поверовать), «славу друг от друга приемлющее, и славы, яже от единого Бога, не ищете» (Ин.5,44)? Желание и искание земной человеческой славы противны Божественному характеру Иисуса Христа: «славы от человек не приемлю» (Ин.5,41) сказал Он; однажды хотели Его провозгласить царем, и Он тотчас уклонился от народа (Ин.6,15). Но что же составляло Его славу? «Страдания» и крест: «подобаше пострадати Христу, и внити в славу свою» (Лк.24,26). Итак, истинный христианин! Усиленно тебе желать и домогаться человеческой славы, хотя бы и заслуженной, не следует. Язычник тот не простирает своих мыслей и надежд дальше земли, ему не куда восходить выше, доколе он остается неверующим язычником (Лк.22,24–25). Тебе же, друг наш, обещается и приготовляется вечная «слава у Бога» (Ин.17,5), или «вечная память» на небе, а частью может быть и на земле, своим, но все же достойным образом! Никто из людей не унес громкой славы своей на тот свет; мирское остается миру. А часто и мир, назвав иных «великими» (Ирод великий), на следующее же утро забывал их. «Велик же выну…» вот кто: «бояйся Господа» (Иуд.16.16)! Всякая знаменитость человеческая после смерти получает себе в наследство пресмыкающихся червей (Сир.10,13). Эти самые мысли и да помогут тебе ослабить в своей душе стремление к известности и славе между людьми, если особенные таланты твои, блестящие успехи и заслуги подстрекают тебя к славолюбию, и если еще не достигло до тебя попущение Божие встретить совместно со славою и какую-либо хулу или иной вразумляющий случай!

«Не бываем тщеславни» (Гал.5,26). Тщеславие – страсть особая от славолюбия и виновнее последнего. Славолюбивый человек непременно имеет таланты, труды и заслуги: посему этой страсти подпадают преимущественно люди замечательные чем-либо. Тщеславный же не имеет у себя ничего особенного, – ни проницательного ума, ни обширного образования, ни трудов, ни предприятий к великим трудам, ни почтенных заслуг. Чего же в нем не достает или мало, то он и хочет дополнить людскими похвалами. Отсюда происходит самое слово: «тщеславие», т. е. тщетная, не истинная слава. Первый «приемлет славу от человек» (Ин.5,41), т. е. из чужих уст или письмен, хотя иной раз то же им самим подготовленную: а последний в полном смысле свою собственную славу сочиняет, из своих речей или рук ее составляет трубить сам о себе. Тот ищет себе славы, так сказать, принадлежащей или по праву, а этот – не принадлежащей и без права. В чем же собственно состоит тщеславие и какой отличительный характер его? Человек все делает напоказ или чтоб видели другие, все, и самое малое. Что лицемерие в набожности, то тщеславие в жизни вообще, или во всяком виде человеческих действий. Дело считается тщеславным, когда в душе есть желание выказать его, чтоб был о нем говор других или чтоб только занять им чье-либо внимание, подивить. Отсюда тщеславие относится к предметам внешним, маловажным и даже мелочным; это, например, изучение какой-либо науки или какого-либо искусства, свойственных веку; внимание к приятности своего голоса; излишество прислуги; хорошие экипажи; трата на богатый обед без всякого повода и вызова, ради того только, чтоб в числе прочих гостей, составляющих на сей раз одну обстановку, принять в свой дом высокую (сравнительно со своим положением) особу; искание важных знакомств и величание этими знакомствами; вообще похвальба даже и другими лицами или чужим добром, когда они имеют к нам какое-либо косвенное отношение. Тщеславие иногда проявляет себя и за гробом; например, умирающий заказывает, чтоб похоронили его лучше, с блеском. Чем же преступна эта страсть? Если тщеславный делает что-либо и доброе, то уменьшает часть своей награды, а то и совсем лишается воздаяния; потому что побуждение его действий были неискренни и нечисты. Таким образом, он оказывается обидчиком самому себе: трудится, жертвует чем, и портит свою заслугу, убавляя за нее награду у Бога. Это первая вина его. Но все, что он делает собственно из видов тщеславия, все это более или менее действия такие, которые выдуманы суетностью человеческою, или мудрованием плотским, показывают след грехопадения человека, как например, чрезмерное и не по состоянию убранство комнат, дорогие одежды и другие излишества. Следовательно, большая часть действий этого человека в самом основании своем неугодны Богу. Вторая вина. Он уже готовит в себе человека гордого. Тщеславие, по правде сказать, еще не есть гордость: что дитя против взрослого, то и оно в сравнении с гордостью: разве можно назвать его «внешнею гордостью». Но оно верно ведет к гордости. Чем же? Похвалами человеческими, которых ищет тщеславный, и которые возвышают и надмевают душу. Вот третья вина его. Живя особенно в мире, как легко увлечься тщеславием! Но будем, добрый христианин, бороться с этою страстью. В борьбе с ней нам помогут: расположение везде оставаться незаметными, «как будто и нет нас»; приведение себе на память своей уединенной и искренней молитвы, которую, конечно, когда-либо мы имели: она может пристыжать наши тщеславные помыслы; хранение своего языка от многоглаголания (Иисус Христос молчал пред Пилатом, который суетно любопытствовал о Нем); смиренное внимание к своим действиям в присутствии посторонних лиц или на народе, так как в это-то особенно время уловляет нас страсть тщеславия.

«Нечист пред Господом всяк высокосердый» (Притч.16,5). Конец тщеславия есть начало гордости. В последней можно различать два вида: есть гордость мирская, или мирскими преимуществами и естественными дарами; и есть гордость духовная, или духовными дарованиями. Но характер всякой гордости: презирать других, как и свойство тщеславия: выказывать себя. (Эти две страсти очень мирятся между собой на том, что тщеславный унижается пред гордым, а гордый выхваляет его). Речь наша будет прежде о мирской гордости. Она, между прочим, доказывается и обнаруживается: самохвальством в сердце; нетерпеливостью к высказываемой правде или невыслушиванием правды (тотчас убегают); заносчивостью; гневом на того же, кому сделана несправедливость, и ожидание, чтоб этот человек сам же умолял о прощении; чрезмерною или упорною защитою пред другими своих мнений, пусть иногда и справедливых; высокоумием и ненамеренным неудивлением, когда другие кому-либо или чему-либо справедливо удивляются. Иной человек на замечание о скрывающейся в нем гордости отвечает, что «он вовсе не горд»: но это самое несознание и доказывает его гордость. Гордый оскорбляет ближних, потому что пренебрегает ими, особенно с низшими себя, или же думает еще оказать милость благоволения, если с улыбкой взглянет на кого или скажет кому слова-два: ему думается, что он унизит себя, что его меньше будут уважать, когда он поговорит с кем из низших, да часто и из равных себе. Он не признает достоинств и заслуг в других людях. На этот раз кто чем гордится в себе, то самое отвергает в другом; например, кто гордится красотою (Авессалом, например, гордился своими длинными волосами): для того те и другие, которых выхваляют за красоту, еще не довольно красивы; кто гордится своим умом, пред тем все глупые; кто надмевается своею образованностью, званием или службою ученого, а также своею начитанностью, для того те и другие и третьи необразованные. непонимающие, отсталые и односторонние; кто величается богатством, тот с пренебрежением смотрит на человека, который также предпринимает дела, чтоб расширить свою торговлю или какое-либо производство; кто возносится своею честностью, например, по должности (а честность гордого всегда бывает односторонняя), тот всех считает бесчестными и низкими, не узнав еще иных. Памятно ли другим, в виду сознания своих человеческих прав и своих каких-либо заслуг, встречаться в жизни с таким человеком? И вот гордец, действительно, отталкивает от себя других: если постигает его какая-либо беда, – ему мало бывает сочувствующих и жалеющих его! А это в свою очередь, не вражда ли его против самого себя, т. е. когда он поставляет себя в столь неприязненные отношения к ближним без всякой нужды и пользы, ради только собственного высокопочитания? Затем: как несправедлива или дерзка гордость пред Господом Богом! Например, без помощи ума человек не мог бы успеть в науках или по службе своей или по торговым предприятиям: а самый ум не Бог ли дает каждому? Без здоровья и вообще без телесных сил не успеть бы человеку в тех и иных трудах: а тело не творение ли Божие? И так «что имаши, его же неси прял» (1Кор.4,7)? Оточти Божие, и что же останется твоего? Особенно как несправедливо гордиться теми способностями, которые имеем мы от самой природы, например, быстрым умом, сильным голосом, высоким ростом, красивым лицом, происхождением от богатых или знатных родителей! Будто у человека был какой предварительный труд, чтоб получить подобные естественные способности и силы! Будто мог он прежде чем родился на свет, оказать пред Богом какие заслуги со своей стороны, чтоб удостоиться этих естественных и особенных пред другими талантов! И вот за то, что человек возносится естественными в себе дарами, не получает часто и вышеестественных, или духовных-благодатных!

О, благоразумный христианин! Не давай развиться в тебе мирской гордости! Вот ближайшие против нее средства: избегать величавости во всем, или любить простоту в образе своей жизни, например, и в одежде и в разговоре и в мере своего голоса и в походке: как слабые души высятся часто от наружного блеска, так напротив от наружной обстановки, которая представляет глазам если не убожество то простоту, они заимствуют себе смирение; быть у кого-либо в повиновении («под началом»): известно, что гордый терпеть не может подчиняться другим; таким образом, и от сурового человека, с которым он невольно встречается по службе или в общежитии, может быть ему своя польза;-сознавать или припоминать свое незнание, а может быть и полное невежество в какой-либо науке или в каком-либо деле, которое знают все другие или же большинство; в великих предприятиях особенно не говорить: «я, мы…», но: «как Бог поможет».

«Пощуся двакраты в субботу (в неделю), десятину даю всего, елико притяжу» (Лк.18,12). Так и ныне может быть надмеваются иные постом своим («столько-то лет мяса не ем»); большими пожертвованиями в церкви («все это в храме от меня: а что же было когда от других?»); богатством приходской церкви или множеством в ней богомольцев; бытностью у богослужения, кроме праздников, и в будни, если даже не каждый день; честным и многолетним вдовством, духовною начитанностью и богословскими знаниями («во греснех ты родился еси весь: и ты ли ны учиши?» (Ин.9,34)); саном священническим или званием монашеским пред мирянами; самым смирением своим, и вообще строгою жизнью. Эта духовная гордость или таится в одном сердце или выражается явно. В последнем случае хоть набожный и оговаривается, думая рассказать про свое доброе дело: «не в укор Богу сказать… во что Бог поставит…»; но когда в его рассказе нет никакой доброй цели в отношении к ближнему, ничего,кроме самохвальства, – его слова выходят не лучше слов фарисея: «Боже, хвалу Тебе воздаю» (Лк.18,11). Высшая степень духовной гордости состоит в том, когда кто почитает себя «бесстрастным», видит себя потрудившимся для Бога и души настолько, что будто бы ему более и не о чем заботиться, называет себя «грешным» по одному лишь смирению, а не поистине, или скорее за другим, чем за себя: «несмь, яко же прочие человецы». Это есть полное самообольщение, полная «прелесть бесовская». В таком случае видим человека уже с характером духовной гордости, а не с ошибками только самохваления духовного, хотя также преступными пред Богом. Впрочем можно и безгрешно говорить о своих трудах и заслугах для Бога – когда же? Если спрашивают нас о том с целью видеть в нас добрый пример (Мф.5,15), получить от нас наставление; если нужно нам изобличить клевету, восстановить истину, а, пожалуй, и напомнить о себе пренебрегающим. Можно и без особенного вызова открывать другим, но только людям подобного же настроения, открывать о своих добродетелях и пожертвованиях для добродетели, о своей борьбе с людьми за истину, о своих успехах в делах духовных, например, по миссии. Но с какою целью? Чтоб «соутешитися верою общею, вашею же и моею» (Римл.1,12).

От чего же возникает духовная гордость, или самоправедность? Частью и от похвал человеческих. Чрезмерно хвалят человека за строгую, духовную жизнь или за одно какое-либо доброе дело или пожертвование: а довольно было бы успокоить его, что вот он идет истинным путем; довольно было бы подкрепить его дух надеждою небесной награды, а иногда торжеством угнетаемой добродетели еще на земле. Неосторожные же и излишние похвалы человеку ослабляют в нем усердие, приводят его к мысли, что и нечего более достигать ему (Ис.3,12). Со стороны этого самого человека при подобных похвалах, или ублажении от других, требовалось бы держаться такого правила: «не предаваться быстро самоуслаждению или удивляться самому себе, но тотчас привести себе на память тайные свои грехи (святые Божии то далеко держали себя от тех, которые хотели ублажить их, то допускали некоторые странности, чтоб внутренне не чувствовать соуслаждения похвалами и знакам почитания, которые воздавали им. Так кто приходил к Макарию Египетскому, считая его за святого и великого старца, с тем он и не говорил нечего, но кто, придя к нему, начинал высказывать ему укоризны, хотя бы и несправедливые, того он принимал с удовольствием) или припомнить какое-либо горькое несчастье в своей жизни». Гордость духовная возникает при бездействии страстей, т. е. когда настанет тишина в жизни, нет ни помыслов злых, ни в плоти движений нечистых. Без сомнения, не о том наша речь, будто лучшее положение, когда действуют в нас страсти, будто есть нужда в страстях. Нет: но напрасно обольщает себя христианин мыслью, что страсти совсем перестали в нем действовать, напрасно он обнадеживает себя, что с ним никакой перемены не будет. Разве плывущие по морю считают себя безопасными, если несколько дней выйдет самых тихих и ясных? Не тогда ли только они уверяются в своей безопасности, когда достигнут пристани? Зная еще и такие примеры, что у самой пристани можно потонуть? Так и относительно «житейского моря»: нечего уверяться временною тишиною его, нечего обеспечивать себя тем, что в нем не застигнет нас буря страстей. «Страсти бездействуют, затихли». Да не оттого ли, что устранены причины, которые могли бы возбудить их? Или же не потому ли, что бесы, искушающие нас к ним, на время, значит с хитростью,отступили?

Но от каких бы причин ни возникала духовная гордость, это для деятельности христианина, желающего жить или начавшего уже свою жизнь по Евангелию и уставам Церкви, такой же вред как повредить бы в растении сердцевину, без которой растение тотчас засыхает. Это порок, которым христианин расстраивает свое собственное дело, прекрасное по началу своему, – напрасно обижает ближнего и дерзко оскорбляет Бога. Начал он гордиться своею доброю жизнью, почислил себя праведником или «не требующим ничего», между тем как в сущности дела «и нищ, и слеп, и наг» (Апок.3,17). И что же? Благодать Божия отступает от него. Тогда он допускает падение за падением или по меньшей мере уклоняется от такой задачи в своей жизни, «задняя забывая, во предняя же простираяся» (Фил.3,13). Не наказывает ли себя он таким образом и в том и в другом случае, т. е. и падениями от уныния и остановкою на избранном пути? И не погибель ли для него это состояние, если оно продлится долго, а тем больше останется навсегда? Случись бы тогда с ним болезнь и стань бы он близко к смерти: тогда и сознал бы свое заблуждение, – увидел бы, что далеко не был бесстрастным. Ближнего своего он обижает пренебрежением, упреком грешника. Он не только чернит пред собой всех грешных: «хищницы, неправедницы, прелюбодеи» (Лк.18,11), но иной раз или пред иными и лично упрекает кого, принижает пред собой: «или яко же сей мытарь». Как будто христианство, благодать, Царство Небесное – его одного достояние («несть добро отъяти хлеба чадом, и поврещи псом» (Мф.15,26) – думает он), а не могут быть получены эти наследства и другими! Он брезгует и поговорить или разделить стол с теми, которых жизнь не имеет характера церковности (у раскольников, например, это значит «измиршиться…»). И так-то чуждается он других вовсе не по тому опасению, чтоб сделаться человекоугодником или чтоб самому не занять от живущих в мире духа мирского, но единственно по самомнительной праведности. Но как же напрасно он обходит хоть бы и последнего из мирян, хоть бы какую-нибудь сельскую женщину! Не сказано ли в Евангелии: «мытари и любодейцы варяют вы (вперед идут) в Царствии Божии» (Мф.21,31)? Сколько было примеров, что святые пустынники – эти ангелы во плоти, были посылаемы Богом видеть в мире лиц, с которыми они только что поровнялись по святости жизни (Например, препод. Пафнутий, желающий знать: «далеко ли он ушел в богоугодных подвигах своих, с кем может сравниться этими подвигами», приходил из пустыни, по Божию указанию к трем человекам: к гудочнику, к старшине сельскому и к купцу (в жит. преп. Таисии под 8 окт.)) или должны были еще сравниться (Преп. Макарий Египетский также был послан видеть в мире двух женщин замужних, которые превосходили его своею жизнью (четь-мин.под 19 янв.))! Но скажут: «что закрывать от себя собственные глаза? Как же религиозному человеку не сознать себя по жизни выше других, которые, например, и постов совсем не соблюдают и в церковь никогда не ходят, между тем как он почти каждый день в церкви»? Здесь верного только то, что небесная награда христианину будет дана и не без оценки того, когда или среди каких людей общества он жил и подвизался. Но зачем же это ему сравнивать себя с теми одними, которые окружают его и которых, допустим, самая большая часть живут беспечно и во грехах? Почему он не сопоставит себя с другими, живущими где-либо вдали (например, на Афоне, в Capoве) и известными своею высокою жизнью? (Таков например, и был в Сарове современник наш, старец Серафим, разнообразием своих подвигов превзошедший даже многих подвижников первых веков). Далее: почему же он не сличает своей жизни с житиями святых, которые описаны в четь-минеях и прологах, как например, Антония Великого, Ксении преподобной, иногда по целым неделям не пивших и не евших? Войдя в этот то «град великий» (Апок.21,10) святых мужей и жен, гордый благочестивец и увидел бы себя в нем разве последним гражданином. Но и этого мало. Каждый христианин должен доходить в своей духовной жизни до такого совершенства: «святи будите, яко Аз свят есмь» (Лев.19,2). Вот это то последнее мерило для святости жизни, указанное человеку, заставляло и самих апостолов говорить о себе: «аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем и истины несть в нас» (1Ин.1,8). Нет, – совершенно напрасно гордый подвижник, а тем более опирающийся только на свой высокий сан или звание монашеское, – напрасно возвышают себя над грешным миром. Православная Церковь даже анафеме подвергает как самих прельстившихся собой праведников, так и других, которые, удивляясь строгим подвигам в их жизни или многолетнему их подвижничеству, думают, будто им уже ничего просить о прощении своих грехов (Карфаг.128–130), будто «они замолили Бога и остается только у них то просить молитв и благословения» – Сколь несправедливо относится самоправедность к самому Господу Богу! Сказано: «без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15,5). А она себе одной присваивает добрые дела и Бога считает своим должником за них! Укажем здесь и особенные оттенки, если не прямо гордости духовной, то мечты подвижнической. Иной думает, что коли уж он для славы Божией предпринял, какое дело или за имя Божие терпит какую-либо напасть человеческую: то и «нет ему нужды приносить молитву к Богу, что Бог сам попечется о добром деле и что он, как слуга или орудие в этом деле, очень дорог пред Богом»… Исключим здесь одно понятие: «излишня молитва»… вообще не будь бы тут опирательства на свою заслугу: тогда верно бы рассуждал этот человек. Но нет! Не так понимали свои отношения к Господу Богу и не так поступали святые Божии в то самое время, когда трудились или служили единственно для Бога. Например, пророк Даниил за свое истинное богопоклонение был брошен в звериный ров. Когда ему там был принесен от самого Бога хлеб, он сказал: «помянул мя ecu, Боже» (Дан.14,28). Да, только-то сказал о себе пророк и единственный во всем языческом царстве хранитель истинной веры: «и так вспомнил де обо мне Господь Бог»! Авраам, готовясь выполнить (и не в первый раз, а может быть в сотый), – свою добродетель странноприимства, т. е. в час самой заслуги своей пред Богом, – чем же, думаете, почитает себя? Праведником ли? О, нет! Но «землей и пеплом» (Быт.18,27). Давид рядом со своим трудом для Бога поставляет и смирение, и даже о последнем упоминает прежде первого: «виждь смирение мое и труд мой» (Пс.24,19). Сотник считал себя недостойным (Мф.8,8), подобно тому, как иной молитвенный христианин находил бы за великое для себя только предстать пред Бога с молитвою. Пусть совершенно верно, что Господь Бог и покровитель и воздаятель добрых дел наших. И чем выше чье доброе дело и предприятие, тем более Ему приятности от этого дела (Лк.15,7). Но мы должны помнить, что приобретаем для самих себя святою службою Ему, и приобретаем не что-либо маловажное, но Царство Небесное, которому не будет конца (2Кор.4,17). Следовательно, явная дерзость была бы с нашей стороны думать, что «мы у Него заслуженные, что много добродетелей сделали пред ним, и что сам Он, без нашего прошения, пошлет нам или защиту от врагов или силы к доброму делу». Нет, – и о каждой нужде следует нам просить Бога, а тем более об успехах в таких великих делах, как спасение своей души или ближнего. Апостол Павел, действительно, говорил о себе: «паче всех их потрудихся», но тотчас же и прибавил: «не аз же, но благодать Божия, яже со мною» (1Кор.15.10). Как же после этого православному христианину правильнее поставить себя к Господу Богу во всей своей нравственной деятельности? Где верная дорога, чтоб идти ему к Богу, не уклоняясь в стороны, и чтоб таким образом удостоиться прежде истинной святости, а затем и Царства Небесного? Для этого вернейший путь, как уже видели мы из приведенных примеров, «смирение: иже, смирится яко отроча… той есть… во Царствии Небеснем» (Мф.18,4). Христианское смирение состоит в том, чтоб сознавать себя недостойным, грешным пред Богом и людьми. Мало этого: считать себя и ниже всех. Пример такого смирения первый показал в себе апостол Павел, когда назвал себя «первым из грешников» (1Тим.1.15). В молитвах церковных с покаянным духом христианин часто произносит: «никто же согреши на земли от века (т. е. от сотворения мира), якоже согреших аз окаянный» (Из акаф. Сладч. Иисусу). Святые Божии вообще чем святее делались, тем более смирялись и считали себя хуже других. Но и опять может быть возразить нам: «правда ли это называть себя недостойным и многогрешным, – между тем как в самой жизни нет грехов, между тем как святой угодник какой-либо только и делом у себя имел, что молился и постился, стоя на молитве, как например, Виссарион, по 40 дней? (Четь-Мин. под 6 июня). Не излишнее ли это смирение, не обман ли себя и других, – считать себя хуже всех, когда худшие начинаются от самого порога той комнаты или кельи, где живет христианин-подвижник, и следуют далеко–далеко, когда между людьми есть и страшные злодеи?» Слова нет, что и смирение может быть ложным: «никто же вас да прельщает изволенным ему смиренномудрием» (Колос.2,18). Смирение паче гордости даже и нередко бывает: например, оно намекает о себе или же прямо называет себя смирением. (Сделайте такому ложному смиреннику замечание, что он, действительно, негодный человек, хуже всех, и он тотчас оскорбится). Гордый и сановный человек смиренным же называет того низкопоклонника, который доискивается у него каких-либо милостей. Но мы говорим о христианском смирении. Нет, если какой-либо святой угодник, по примеру апостола Павла, и считал себя худшим всех: то тут была одна искренность и не было никакой натянутости. Тут мы не должны видеть в угоднике ничего противного уважения им самого себя или располагающего его к отчаянию, к потере доверия у других. Были случаи, – приступали некоторые к святым с уверениями, что они «напрасно признают себя грешнее других, что жизнь их доказывает противное». Но святые угодники после всех рассуждений на этот раз отвечали искренно, что «недостойны и многогрешны» (Авва Дороф.). Как же понять эту тайну? Понять ее или усвоить вполне можно только с практики дела. Кто будет читать святое Евангелие и будет стараться жить по Евангелию, вообще по правилам христианским: тот сейчас же увидит, что подошел к бремени, которое вовсе не так по силам ему, как он думал и хвалился раньше, или как например, сильный физически Самсон мог унести на плечах своих в гору городские ворота. Он видит тогда падение всего человечества в себе. Но он вместе с тем, не отступает назад от предлежащего ему бремени, потому что взявшись потом за это самое бремя с постороннею помощью (понятно, что эта помощь есть благодать Божия), чувствует некоторую легкость (Мф.11,30); не отступает назад, потому что уже познал истину или истинный путь в жизни человеческой, – вкусил высшего духовного добра. Затем, и продолжая нести бремя евангельских и христианских заповедей, он постоянно находит в самом себе остановки, погрешности: а обратившись назад, усматривает в своей жизни целый ряд грехов и страстей. Таким образом, христианин-подвижник глубоко сознает себя слабым, грешным, ничтожным; таким образом он молится постоянно о помощи себе от Господа Бога; таким образом чем более он исполняет заповеди Божии, тем более испытывает помощь Божию, помощь в такой степени, что готов сказать: «вся могу о укрепляющем мя Иисусе» (Флп.4,13). А отсюда происходит его разумная боязнь, чтоб ему не лишиться и на последующее время помощи Божией. Отсюда то возникает в нем убеждение, что он даже всех людей грешнее. С этим убеждением, не пускаясь в исследование, т. е. нет ли еще кого грешнее, чем он, и остается он спокоен. Ему некогда всматриваться во внутреннюю жизнь других. Если же его взгляд невольно падет на чьи-либо страсти и преступления; взгляд его будет не строгий, а только поверхностный; потому что он обратил преимущественное внимание на самого себя, – и не с тем, чтоб любоваться собой, но познавать свою слабость. Да если б он и стал по порядку или же при каждой свежей встрече сравнивать себя степенью греховности с другими: то может быть и тут нашел бы, что в том и другом из людей есть такие добрые качества (по крайней мере в известном случае и на одну лишь минуту), такие похвальные действия, которых нет в нем. О, какая же это чудная и божественная (Мф.11,29) добродетель – смирение! Она – основание жизни истинно христианской, соль всех добродетелей: дерево тогда и растет, когда глубже дает от себя корни, или по мере роста своего и украшения себя плодами оно и больше укореняется в земле. Макарию Великому враг-дьявол прямо сказал, что подвижник одним только препобедил его: «смирением» (Четь-Мин. под 19 янв.).– «Но безответное смирение христианина не будет ли, с другой стороны, пищею для гордости других? Видя, пред собой человека, который признает себя ниже всех, – живущие по духу мира не будут ли тем более величаться пред ним и в надежде на его христианское смирение не станут ли тем смелее оскорблять его»? Истинное смирение исполнено особенного величия. Скорее же всегда расчетливая гордость мирянина сделает уступку, чем смирение христианское уступит чьему-либо безбожному требованию, преклонится пред какой-либо воюющей неправдой. В этом-то случае смиренного христианина мир и называет обыкновенно «гордым, неуступчивым»: но мир ошибается. Миру нужна лесть, а смиренный христианин показывает одну искренность, иногда же решается и на обличение. Хотя Христос Спаситель стоял пред Пилатом и связанный и до последней степени поруганный, униженный: но во взоре Узника и во всем наружном виде Его, вместе с тем, видны были в это время необыкновенное величие и высокость духа, от которых и пришел в страх Пилат. Обижать же, оскорблять христианина в надежде на его смирение, конечно, могут: но эти обиды тем виновнее будут пред Богом.

О, истинно-христианская душа! Внимай себе, чтоб тебе духовною гордостью не утратить начатых трудов: гордость «есть знак бесплодия души», как прекрасно сказал один подвижник (Леств.). Возлюби же смирение, которое напротив есть «несказанное богатство». За прежние падения духовною гордостью, или самоправедностью, принеси раскаяние пред Богом: но не сомневайся, будто из-за них останешься в числе отверженных. Фарисей, действительно, остался отвергнутым за свою самоправедность: но он как изучал так и исполнял закон Божий только по букве, а не опытами внутренней жизни. Оттого и не пришел к смирению, которому лучший учитель,повторяем,практика жизни христианской, или выполнение заповедей Божиих на деле. Нужно заметить, что мало было таких примеров, чтоб падшие духовною гордостью совсем погибали. Итак полюби евангельское смирение! Им выдворяется из души духовная гордость до того, что смиренный и не видит себя смиренным, напротив сознает в себе много гордости. Научить же нас этой добродетели может следующее. Памятование слов евангельских: «аще сотворите вся повеленная вам, глаголите, яко рабы неключими есмы» (Лк.17.10) (вся повеленная, т. е. все заповеди: а мы может быть не исполнили еще и одной заповеди); живое представление себе примеров Господа, как Он умывал ноги учеников и как беседовал с женой самарянкой (гордые самоправедники особенно считают себе за унижение войти в разговор с женщиною, будто не понимающею ничего духовного); невысокомудрие (Римл.12,16), или иначе сказать: смиренный образ мыслей – смиренномудрие, которое предшествует смирению; неувеличение оправданий себя в каком-либо нарекании или в малой только вине своей, а напротив самоукорение, и даже что же? – Обвинение себя иногда (например, и по поводу подозрения нас другими) в том, чего не было на деле, что будто бы забыто нами (Прим. в «Лавсаике»), так как и гордость наша присвояет же себе несуществующие добродетели; принуждение своего духа к тому, чтоб считать себя хуже или грешнее всех; труд, который смиряет тело, а со смирением тела и душу сокрушает; благоговение к каждому из святых угодников, а не к великим только святым; молитва, которая также сильна смирить душу; молитва о даре смирения к преподобному Сергию или о нищете духовной к Алексею, человеку Божию; наконец, частая исповедь пред духовным отцом.

В молитве к Ангелу-Хранителю кающийся между прочим произносит: «отгнах тя от себе… гордым обычаем». Что же это за грех, или порок? Это гордость, уже выступившая из души наружу, подобно болезненной сыпи на теле; это гордая душа, отражающаяся в теле, придающая телу и всей наружности человека свой особый вид, словом горделивая наружность, или высокомерие, спесь, надмение, напыщенность, надутость. Гордый обычай прежде всего изобличается высокомерным взглядом, так как вообще глаза – первая вывеска души: «высоки очи имать, веждома… возносится» (поднимает брови) (Прит.30,13); гордый хотел бы все смотреть кверху, потому что все окружающее кажется ему низким против него. Обнаруживается поднятием и всей головы кверху: «ходиша высокою выею» (подняв шею (Ис.3,16), или как бы заломя голову). При этом у гордого как-то надутыми выходят щеки, а поступь или походка бывает как бы летающая; ему будто не хочется и ступать по земле, потому что он воображает себя выше всех земнородных: «ниже ходих в великих» напротив, говорит о себе смиренный Давид (Пс.130,1). Но всего чаще гордый обычай обличает в себе человек нехотением поклониться другому при встрече или свидании: «видев… не подвигнувшася и не кланяющася» (и с места не хотел встать и не поклонился (Есф.5,9), так некто был почтен за гордого. Иной раз гордый человек сойдется с глазу на глаз с высшим его по сану, званию или заслугам; и знает он, с кем это встретился: может быть когда-либо и разделял с этим человеком гостьбу – беседу, еще больше обязан чем-либо этому человеку: однако ж проходит мимо, не думая вовсе отдать знак почтения, точно иностранец какой и точно поклон его, с одной стороны, был бы самою тяжелою работою для него, а с другой – составит бы какую-то особенную почесть и награду со стороны его тому, пред кем он поклонился бы. Иногда он извиняет себя тем, что незнаком с этим лицом. Но раскланиваться с одними знакомыми – это не столько почтение, сколько дружеское приветствие; почтение же пред высшими и старшими требуется от нас за их заслуги и превосходство пред нами. Есть ли например, возможность молодому человеку вести знакомство с высоким начальником, а высшему какому лицу иметь себе всех знакомыми? Нет, гордый только боится унизить себя, только услаждает свою гордость тем, что не хочет первый поклониться, встретившись на дороге с лицом высшим, известным ему и даже иногда имеющим к нему, в числе прочих, отношение по прекрасным услугам своим. Мало того: иной гордый не хочет и сам ответить поклоном тем, которые ему кланяются, будто он и не замечает чести, которую ему делают, – делают, может быть, и не особенно обязанные ему почтением. Здесь уже человек «гордится самою гордостью» своею, показывает в себе, что умеет гордиться, и что хоть этим знаком своей гордости хочет доказать, будто он очень значительная личность. Нужно ли доказывать, что такою наружностью гордый производит на других неприятное впечатление, что его наружность неприятна также и людям одинакового с ним характера? А если в иных эта наружность и не есть гордость, но вернее сказать – остаток, отрыжка прежней болезни, или только усвоенный вид прежней гордости, если такими-то показывают себя иногда и смирившиеся в жизни; все же это смущает ближнего, дает ближнему почувствовать с первого раза, что с ним обходятся сухо, что будто не хотят удостоить его разговором, будто гневаются на него. А Господу Богу противна горделивая наружность тем, что она не уважает в ближнем образа Божия, что ею обыкновенно питается в душе страсть гордости.

Как же нам с тобою, ближний, изменить в себе «гордый обычай»? Приобретением себе христианского смирения, которое мало помалу даст свой лучший оттенок и всей наружности нашей; принуждением себя к наружной почтительности в отношении к другим: например, будем первые начинать при встрече с другими разговор, и даже с незнакомыми для нас, но равными нам, а также с низшими нас, когда останемся с ними на минуту, на час одни; будем делать своевременный приветствия другим и стараться – отвечать каждому с веселым лицом или с ласковой улыбкой; а особенно будем отдавать заслуженным лицам поклон при встречах: поклоны до того противны гордому характеру, и следовательно лечат этот характер, что вначале делать их для горделивого человека то же значит, что и «проливать кровь», как сознался один подвижник, ими то особенно исправивший себя от гордости (Лествица. Сл.4, гл.24); наконец, гордый наш обычай может исправляться памятованием смиренного вида Христа-Спасителя в земной жизни: по преданию еще известно, что Господь наш ходил, несколько склонив Свою голову.

«Буду подобен Вышнему» (Ис.14,14). В ином человеке гордость, мирская или духовная, или же та и другая вместе, действительно, доходят до этой готовности уподобиться Всевышнему. Он не хочет терпеть ни от кого противоречий, даже и скромных, будто он непогрешим, всесовершен; указывая на свою голову, он прямо говорит: «вот где мой бог». Он желает, чтоб все покорялись ему и в правом и неправом деле. Сам же он никого не считает достойным своего уважения, презирает в душе всех (презорство (Иер.43,2)), хоть по наружности может быть и бывает вежлив, хоть «гордый обычай», может быть сглаживает в себе образованностью. И в отсутствии какого-либо достойного человека, а не то что лицом к лицу, ему несносно почтить этого человека. Наконец, в присутствие своем, он не желает слышать воздаваемой славы самому Господу Богу. Если же это человек первый где-либо, если он везде заседает первым: то думает о себе, что едва не на облаках сидит, а низших себя представляет подножием своим (Василий Вел. о смиренномудрии). Так не значит ли это втайне желать себе божественности, обоготворять самого себя? Страшное заблуждение!

Примеров такой необычайной гордости знаем несколько по истории. Навуходоносор сделал изображение себя и велел поклоняться этому изображению (Дан.3,1–10). Ирод раз надел на себя царские одежды, сел на возвышенном месте и говорил к народу величаво, как бы бог; действительно, и народу чудилось что-то необыкновенное, будто у Ирода не человеческий, но божеский голос: но то только в ту ж минуту ангел поразил его за то, что он «не даде славы Богу» (Деян.12,23). Ирод умер, изъеденный червями.

Да что удивляться тому, что иной человек втайне начинает обоготворять себя, отделившись от Господа Бога? Дьявол и сам этим начал свое отпадете от Бога и довел до того же первого человека. От чего пал Адам? Оттого, что хотел выйти из-под зависимости Бога, сравняться с самим Богом: «будете яко бози», вот что прельстило его! И он со своей стороны все сделал, и внутренним пожеланием и внешним действием, чтоб достигнуть своей цели. Но чем начал дьявол свои козни по отношению к людям, тем и покончит: гордость есть любимейшее качество его, и этим качеством он хочет поделиться с людьми. Какой будет главный порок в антихристе, которого «пришествие» последует «по действу сатанину» (2Сол.2,9)? Гордость, которая на этот раз достигнет уже до самых крайних пределов: антихрист будет «превозносяйся, паче всякого глаголемаго бога или чтилища» (2Сол.2,4), т. е. отвертеть Бога и все божеское, или ради Бога почитаемое, например, церковь, священные вещи, сочтет низким для себя всякий вид богопочитания, какой был известен раньше, и потребует почитать его одного, как бога.

После сего нужно ли много доказывать, что такая сатанинская гордость есть грех самый богопротивный, «смертный»? Да у премудрого Соломона, например, говорится, что из шести (или даже из семи пороков), которые ненавидит Господь, во-первых, есть гордость (Прит.6,16–17). Первым также злом в беззаконной жизни людей пред кончиною мира поставляется самолюбие (2Тим.3,2). Вообще по Священному Писанию ни один порок не подвергается такому строгому суду Божию, как порок гордости (Ис.23,9). Он (берем высшую степень его) не просто страсть, которая удаляет от Бога и которой человек служит вместо Бога; но грех противления, вражды и дерзости пред Господом Богом, как видно из слов: «Бог гордым противится» (Иак.4,6). Человек забывает свое ничтожество пред Творцом, без поддержки которого не мог бы и одного дня просуществовать: сознавая свои силы и совершенства, втайне обоготворяет себя пред самим собой и пред людьми. Как самолюбие предшествует всем страстям: так гордость следует за всеми страстями, или завершает собой все страсти человеческие. В то же время это страсть такая, которая одна может наполнить собой место всех страстей, так как она одна свергла с самого неба духов падших. Пусть не будет в человеке других пороков: но враг-дьявол рад и доволен за человека, если в нем остается сильно развитою эта одна страсть. А низшую степень ее, или «возможность превозношения», нечто гордое имели люди и самой высокой, чистой жизни (Так удостоверяет св. Макарий Египетский, который и сам стоял на высшей степени христианского совершенства и видел дивного из святых, Антония Великого (беседа его 7, гл.4 ). Один из этих-то высоких высказался о бессилии своем избавиться от нее одними человеческими средствами: «блудных могут еще исправлять люди, лукавых и злых людей исправляют ангелы, а гордых исцеляет сам Бог» (Леств. Сл.26, гл.180). Что же до вреда этой страсти в отношении к ближнему, то еще раз можем повторить здесь такую общую мысль: «чем кто дальше от Бога, тем дальше и от людей».

Однако ж никто, никто не должен унывать, хоть бы дошел и до этой сатанинской гордости. Сверх тех средств, которые уже мы указали против гордости вообще и для приобретения смирения, здесь еще указываем такие средства: неверование самому себе, ни своему уму, ни своей власти или славе человеческой, которые столько изменчивы; распознавание о себе со стороны, – не горды ли мы: с иным человеком обходятся все подобострастно, берегут его, чтоб не огорчить его, и он, редко на кого-либо огорчаясь, думает о себе, что не горд, между тем как в высшей степени горделив; памятование страшного в истории примера, как царь Навуходоносор за свою гордость, которую развил в себе до самообожания, был низведен Богом до подобия скота. Стоит этот пример изложить подробнее. Навуходоносор совсем изгнан был из города, от общества людей. Там, в поле, он стал есть траву, как обыкновенную пищу; оброс волосами наподобие льва; ногти у рук и ног его сделались как птичьи; тело его оставалось непокрытым и омочалось росой (Дан.4,22–31). Но вместе с тем ни тело, ни душа его не изменились решительно в природу зверя. (Как желудок его мог переваривать траву; как в поле не съели его звери; как это вельможи решились выгнать его от себя и почему не оставили его, как бы человека необыкновенно расстроенного, в его собственных комнатах и не позаботились окружить его прислугой и врачами: все эти вопросы не имеют силы пред Всесильным Богом, Который наказывал этого человека за необычайную гордость, наказывал одного в пример всему миру). Нет! Навуходоносор только одичал, боялся быть с людьми, как и с ним боялись встретиться, хотя встречались и передавали друг другу страшный рассказ по случаю этой встречи. Но он не лишился рассудка и чувствовал свое униженное положение, против которого ничего не значило бы ему сделаться нищим, убогим или темничным узником; он чувствовал и сознавал себя, так как иначе наказание ему не было бы вполне наказанием. В таком положении он был «седмь времен», или три года с половиною. Когда же определенный срок наказания прошел и он из пустыни возвратился снова на царство: тогда смиренно исповедал о Господе Боге, что «вся ходящия в гордости может смирити» (Дан.4,34). А другой некто, мечтавший уже касаться звезд и также необыкновенно наказанный за свою сатанинскую гордость, сказала: «праведно есть повинутися (покоряться) Богови, и смертну сущу равная Богови не мудрствовати горде» (не должно думать – высокомерно сравняться с Богом (2Мак.9,12). Горькие это, но самые вразумительные, примеры для тех, которые по гордости своей готовы и обожать себя или уже обожают!

«Блажен, иже иметь и разбиет младенцы… о камень» (Пс.136,9). Страсть (страдательное состояние) есть укоренившаяся в душе привычка к чему-либо: долговременность большая или меньшая, непременное условие ее. Если кто сделал одну милостыню, тот еще не милостив: так и кто раз только рассердился, в том страсти гнева еще нет. Страстью называется навык, сильное и постоянное движение к чему-либо души и тела. И грех также не есть страсть. Грех – это только исполнительная часть какой-либо страсти, проявление страсти в фактах, на деле: они могут и не быть некоторое время, но страсть живет в душе; могут они совсем не быть, но борьба со страстью внутренняя еще продолжается или же требуется по особенному искушению от посторонней вражеской силы. Страсти разделяются на душевные и телесные, как мы и рассмотрели их. Но душа и тело у человека такие два друга, которые почти всегда вместе работают для страстей. Душа влечет за собой и тело (например: страсть сребролюбия, живущая всецело в душе, заставляет и тело изнуряться): за телом последует и душа (страсть плотская и душу делает похотливою (Мф.15,19). А в том смысле, что тело принужденно следует душе, как в свою очередь и душа, оставив свойственное или принадлежащее ей по чистой природе, следует за плотию, в этом смысле они становятся врагами друг другу: «сия же друг другу противятся» (Гал.5,17). Главный же виновник страстей – душа. От иной страсти, например, к чтению, телу одна только тягость. В строгом смысле говоря, и нет такой страсти, которая бы приносила удовольствие одному телу: каждая телесная страсть есть непременно страсть души и тела.

Откуда же страсти? Не от природы ли, не естественны ли они? О, нет! Бог создал Адама невинным и святым. И как болезни бывают уже после здоровья, так и страсти в человеке – случайность, своего рода болезнь, или то, что составляет недостаток в жизни человека, как например, больному то не достает здоровья. Но если посмотреть и на нынешнее состояние человека, т. е. как на состояние творения падшего, и тут для него правильная и добрая жизнь желательнее и приятнее, чем беспорядочная и беззаконная: в этом смысле каждая, сильно развитая, страсть есть ничто иное, как выход человека из естественного чина своего и переход за пределы естества. Затем, если б страсти были естественны, с самым рождением, или только принадлежность творения не совершенного, каков человек: в таком разе они не приносили бы человеку беспокойства, например, для совести, и прямых болезней, например, для тела. Вот есть только для нас удовольствия естественные, например, пища, отдых; но и из естественных удовольствий не все же необходимы, например, плотское совокупление даже в пределах закона; но и в этих удовольствиях должна быть своя мера; они хороши дотоле, пока не заставляют раскаиваться, не отсекают нас от важнейших обязанностей. Наконец, если б страсти были естественны душе или телу, то им принадлежала бы неизменчивость; например, пить и есть естественно человеку, и человек до последнего дня своей жизни желает себе пищи и питья: страсти же с годами или по обстоятельствам изменяются, а в иных людях совсем не обнаруживаются. И так богохульная это была бы речь, будто Сам Бог создал человека со страстями и для греха.

В силу чего страсти берут верх над человеком? Они селятся на готовой земле: эта земля или основание для них – первородный грех. Они развиваются и крепнут в силу повторений: привычные грехи нам кажутся легкими и простительными; только новое согрешение, хоть бы и меньшей вины, устрашает душу. Они со временем, действительно, обращаются в природу, так что искоренить в себе злую и многолетнюю страсть не меньшая трудность, чем изгнать из кого-либо духа злого (страсти и называются у подвижников «демонами» (Варсоноф. Великий и др.). Таким образом, самое льготное время от страстей, это молодость лет. В молодых людях страсти пылки, но не упорны. Юность-молодость находится по преимуществу в состоянии «нравственной свободы». Затем, в ином человеке можно видеть много страстей, а в ином одну лишь страсть. Многие страсти сходятся вместе там, где господствующая из них самая преступная, например, гордость: как сильный какой человек имеет у себя много знакомств, так и сильнейшая страсть притягивает к себе другие страсти, например, та же гордость порождает от себя и властолюбие и славолюбие. Что же до одной страсти в человеке, то надобно знать: какая это страсть? Если она не предосудительна, если обнаруживается редко, при известном только случае или в известное время, например, когда мы любим похвалиться собой; то вред от нее для жизни духовной незначителен. Подобные пристрастия, или вернее сказать,слабости, оставались не без Божия попущения и в святых людях для поддержания в них смирения (2Кор.12,7). Но если это страсть злая и богопротивная, например, сребролюбие, то в ходе жизни христианина делается такая же остановка, как если б кто бросил в машину большой камень. Тогда приложимы слова Св. Писания: «иже бо весь закон соблюдет, согрешит же во едином, бысть всем повинен» (Иак.2,10). Девять дел человек творит добрых, а десятое – худое, преступное, и этим последним портит все. Орел, если и одним когтем будет в сети, не может уже лететь кверху, и весь в руках ловца: так и иному человеку быть бы уже на небе по его добрым качествам или заслугам, но он связал себе ноги на земле тяжко преступною страстью.

Вообще же по отношению к страстям люди, увлеченные ими, находятся в трех состояниях. Одни вполне служат им и не думают расстаться с ними; например, иной вспыльчивый человек не только оскорбляет несправедливо ближнего, но и жалеет, что еще больше не насказал ему колких слов: это значит «плен страстей», впрочем, добровольный. Другие сопротивляются страстям; например, в той же страсти гнева иной и не хочет сделать ближнему обиды, но увлекается ко гневу силою привычки: за то он скорбит, раскаивается, увлекшись своею страстью: это значит «борьба со страстями». Третьи искоренили или искореняют в себе страсти. Исполнив одно: «уклонися от зла», они перешли и к другому: «и сотвори благо» (Пс.33,15). Эти люди трудятся в противоположной прежнему своему пороку добродетели, так как каждая порочная страсть имеет и противоположную себе добродетель; например, гордый не только отложил свою гордость, но и возложил на себя какой-либо подвиг смирения: это значит преодоление в себе страстей. Общим также о всех страстях суждением, относительно вреда их, может быть следующее: они ослепляют человека, не дают человеку и судить здраво и поступать право; в том деле, где затрагивается известная страсть человека, хотя бы в отношении к другим, а не к нему лично, – в том деле (берем более частную жизнь) он не будет вполне беспристрастным судьей: он или защищает свою страсть в постороннем лице (блудник, например, отстаивает подобного себе) или же судит о других больше по себе (тот же, например, развратник не верит тому, что те и другие живут честно, целомудренно). Страсти более всего ссорят человека как с добрыми, которые не имеют их и которые сами себе вполне расположены к миру, так и с подобными ему лицами: мир-дружба у преданных одинаковой страсти непрочны, хотя и легко возобновляются. Словом: страсти первые враги, настоящие тираны для человека, прежде всего в отношении к нему самому, а затем весьма часто чрез него и к другим. Они мучают совесть, изнуряют тело, расслабляют здоровье. Если б не было действования их на земле, то и земля была бы подобием небесного рая.

О, как же теперь нам с тобой, христианин, не желать освободиться от страстей? И вот какие общие советы против них могут быть предложены:

Нужно отсекать или преодолевать в себе страсть вначале, пока она мала. Маленькое деревцо еще легко вырвать из земли; большое же труднее; а то, которое глубоко пустило свои корни, одному человеку уже и не под силу искоренить: он должен созвать на помощь себе другого и третьего. Так и относительно страстей: юную страсть легко преодолеть; а когда она будет оставлена без внимания в той надежде, что она мала, что всегда можно бросить ее, тогда уже требуется помощь ближнего, и особенно молитвенная помощь святых Божиих. Страсть в начале неуничтоженная, как магнит, влечет к себе волю человека, Человек же на одной степени добра или зла не стоит: он идет или к лучшему, или же к худшему. Таким образом, всего умнее вначале же воспротивиться страсти. (Один человек крал с общего стола хлеб и другие кушанья, чтобы поесть тайно, так как не совсем или не всегда насыщался за столом; потом он продолжал красть, когда и позволили ему приходить в столовую хоть открыто, сколько хочет; наконец, он крал кушанья вовсе не для того, чтобы есть, а в силу одной привычки, бросая испортившиеся овощи животным (Ав. Дорофей)).

После падения какою ни есть страстью надобно тотчас раскаяться в падении, чтоб поскорей возвратиться на прежний добрый путь, чтоб снова прийти к Господу Богу. Пусть и тяжкий грех по силе страсти будет допущен: но не нужно медлить покаянием. Блудный сын замедлил было воротиться к отцу своему, и едва не погиб. Иного пути или исхода ведь нет в настоящем случае, как покаяние. Рано или поздно, но не желающий погибнуть должен же прийти к Господу Богу с покаянием: не лучше ли же раньше и тотчас выполнить это дело? А иначе грозит «страна далече». Нечего здесь и опасаться такого навыка: падать и вставать. Нет, не все будут падения: при готовности бороться со страстью падения будут разве вначале борьбы.

Нужно исправляться от страстей не потому, что оставаться с ними дурно, нехорошо, что они вредят на службе, здоровью, состоянию и т. д.; но собственно по любви к Господу Богу, чтоб не удалиться совсем от Бога, чтоб обращаться к Нему, например, в молитве, с большим «дерзновением» (Евр.4.16). А иначе в существе дела не будет никакого исправления: иначе это будет только смена одной страсти на другую (Мф.12,44), подобно тому как мы меняем свои одежды; исправившийся, например, от болезни пьянства часто с прежнею стремительностью предается плотской страсти. И подобная другая страсть насильно вторгается к человеку вместо прежней.

Нужно отсекать и поводы к страстям, отказывать себе в том, что может потешать страсть или склонять к ней, как, например, к плотской – нехорошие песни. Мало того: нужно преследовать страсть не во внешних только поводах к ней или в действительных обнаружениях (грехи), но и расположениях самой души. Вот, например, иной сидит у себя в комнате за делом, чувствуя себя в тихом, спокойном расположении духа. Приходит к нему посетитель: начинает разговор, возникнет спор, противоречия, и он приходит в яростный гнев. Что же, уже ли посетитель так и принес к нему страсть гнева? Нет, посетитель своим приходом только изобличил в нем тайную страсть.

Так как каждый раз, когда мы говорим или читаем о вине и вредных последствиях какой-либо страсти, в это время чувствуется нами боязнь к той самой страсти и мы даже готовы дать обет Богу всегда удаляться ее: то и полезно нам чаще вести речь о страстях со стороны пагубы их, говоря только осторожно, т. е. без подробностей, о плотской страсти. Необходимо также поверять себя по временам, например, если не каждый воскресный день, то накануне нового года, поверять: насколько мы успели в исправлении себя от той или другой страсти?

Не надобно страшиться приступить к борьбе даже с самою непреодолимою страстью или же только с многолетнею. Жестоко сначала воспротивится нам страсть: но при условии постоянной борьбы она будет становиться слабее и слабее. Христос Спаситель расслабил для нас страсти, подобно тому, как сильный какой-либо человек расшатал бы для нас деревья, и нам оставалось бы только прийти и вырвать эти деревья. Он подает нам благодать в таинствах, «вся божественныя силы… яже, к животу и благочестию» (2Петр.1,3). А иначе, т. е. мы не коснемся и перстом до исправления в себе преступной страсти, которая кроме преступности и многолетия, – иначе грозят нам слова одного из пророков: «грешник ста лет, и проклят будет» (Ис.65,20). Борьба же со страстями – подвиг, угодный Господу Богу. А особенно борьба с ними такого рода, когда человек старается искоренить их в самой душе, уже не допуская грехов, по роду или качеству их (и всякий, кто заражен был какою страстью, не может в последующее время прожить без этой скорби от своей страсти), и особенно борьба со страстями напускными, или единственно по нападении от дьявола: эта борьба прямо равняется «мученичеству» (Св. Злат. В слове против живших с девственницами).

Против всех человеческих страстей сильнейшее средство: смирение христианское. И естественно; потому что «смиренным же дается благодать» (1Петр.5,5).