Риторический идеал

В каждой культуре складываются особые и вполне определенные представления о том, как должно происходить речевое общение.

Люди, приобщаясь к культуре, «входя» в нее, получают как одну из ее составных частей некий общий образец — идеал речевого поведения, которому нужно следовать, и представления о том, как должно выглядеть «хорошее» речевое произведение — устная речь или письменный текст. Этот идеальный образец речевого поведения и речевого произведения соответствует в своих основных чертах общим представлениям о прекрасном — общеэстетическому и этическому (нравственному) идеалам, сложившимся исторически в данной культуре.
Итак, риторический идеал — это система наиболее общих требований к речи и речевому поведению, исторически сложившаяся в той или иной культуре и отражающая систему ее ценностей — эстетических и этических (нравственных).
Значит, в сознании каждого человека — носителя определенной культуры — существует и действует определенная система ценностей и ожиданий по поводу того, как должно происходить речевое общение в той или иной ситуации, «что такое хорошо и что такое плохо» в речи и речевом поведении.

Система эта не случайна, а закономерна и исторически обусловлена. Поэтому история риторики может быть «рассказана» (и изучена) именно как история возникавших, утверждавшихся и сменявших друг друга риторических идеалов.

Истоки красноречия древности прослеживаются начиная с героических эпосов.

Для античного мира — это прежде всего гомеровские поэмы. Гомер для древних греков — первый учитель красноречия.

А. Ф. Лосев связывает это с той высотой, которой достигла к гомеровской эпохе культура слова: «У Гомера справедливо находим и изображение разных ораторов (Менелай, Нестор, Одиссей), и искусное членение речей, и высокую народную и общественную оценку оратора, и глубоко жизненное, практически эффективное значение речей в самые критические моменты изображаемых событий И вообще речь как элемент гомеровского стиля — это огром-ная проблема, указать на которую совершенно необходимо». (Лосев А. Ф. Гомер. М„ 1960. С. 201.)

Четкость и обдуманность структуры речи, направленность каждой ее части на хорошо осознанную оратором задачу, непринужденное владение словом обнаруживается в любой из множества речей, составляющих сложную словесную ткань «Илиады» и «Одиссеи». Так, например, обращая к царю Алкиною рассказ о своих бедствиях, Одиссей использует традиционное начало — похвалу хозяину (Царь Алкиной, благороднейший муж из мужей феакийских…), а вслед за тем говорит о том, как он построит будущую речь: Что ^же я прежде, что после и что наконец расскажу вам? — прием, призванный облегчить восприятие речи слушателями и вошедший во все риторические руководства вплоть до самых современных. И вот результат пространного повествования Одиссея, которое занимает девятую, десятую и часть одиннадцатой главы поэмы: Так говорил Одиссей, — все другие сидели безмолвно В светлой палате, и было у всех очаровано сердце.

Время становления античной риторики как особой системы знаний, обобщившей многовековой предшест-вующий опыт, как вы уже знаете, относят к периоду расцвета афинской демократии (VI—V вв. до н. э.). О связи мастерства красноречия с характером общественной жизни мы тоже гово-рили. Общая закономерность прослеживается четко — чем бо-лее демократична и, соответственно, напряженна политиче-ская, духовная жизнь общества, тем важнее роль риторики,
тем выше уровень ее теоретических достижений, тем совер­шеннее ораторские образцы.

В республиканском греческом полисе центральная фигу­ра — aner politikos — «государственный муж»; гражданин греческого полиса был в высшей степени социально активен и, соответственно, обладал высоким уровнем риторического мастерства.

Явление величайших ораторов античности — Демосфе­на и Цицерона — не случайно завершает периоды и греческой, и затем римской демократии. Они олицетворя­ют и высочайшие достижения, и одновременно конец грече­ской и римской республик. Это — «великие и трагические символы» «крушения маленькой республиканской Греции и республиканского Рима», как определил роль этих риторов А. Ф. Лосев.

Целостную систему риторического воспитания и образова­ния гражданина греческого полиса, включавшую обучение как мастерству публичного монологического выступления, так и искусству спора (эристике), как вы знаете, разработали и осуществили софисты, создавшие, как пишет А. Ф. Лосев, «какой-то небывалый в Греции культ слова и тем самым небы­валое превознесение риторики, использующей слово для раз­ных жизненных целей. Мы не ошибемся, если скажем, что только софисты впервые заговорили в Греции о силе слова и построили теорию этой силы. Хотя греки всегда любили пого­ворить и славились своими проникновенными речами как до софистов, так и после них, тем не менее только софисты стали говорить о силе слова вполне сознательно и систематически, впервые создавая для этого также и необходимые предпосыл­ки» (Лосев А. Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. М., 1969. С. 29). Все это дает основание считать софистов не только первыми теоретиками и практиками красноречия, но и вообще первыми европейскими филологами.

Слова софист, софизм, софистика ныне вне языка науки приобрели отрицательно-оценочное значение, впрочем, как и само слово риторика. Софистом называют человека, умеюще­го за тонкостями и деталями скрыть главное, с помощью ухищрений доказать истинность того, что соответствует его целям. Ход подобных рассуждений и искусство изощренно до­казывать нужное, но не обязательно истинное, именуют со­фистикой. Под софизмом понимают логически или в деталях верное, но по сути не истинное суждение. 

Риторикой пренеб­режительно называют пустое словесное украшательство, уво­дящее от главного. Появление у этих слов вторичных значе­ний, выражающих отрицательную оценку, имеет свои основа­ния. Они связаны с особенностями мировоззрения софистов, их отношением к миру и слову. Для софистов все в мире отно­сительно, все субъективно, а сама жизнь пестра, бесконечно разнообразна и изменчива. В самом деле, если, как говорил софист Протагор, «ощущения перестраиваются и изменя­ются в зависимости от возрастов и прочих телесных условий», а «люди в различное время воспринимают по-разному в зави­симости от различий своих состояний», то почему бы не за­даться целью доказать, как делает это один из анонимных по­следователей Протагора, что, например, прекрасное есть без­образное: «Вот и другой закон для смертных ты отчетливо увидишь. Не было ничего совершенно прекрасного и безобраз­ного, но это сделал случай, принявши как безобразное и отли­чивши как прекрасное Так что же рассуждать? Я сказал, что докажу тождество безобразного и прекрасного и во всем этом я доказал». Известнейший софист Г о р г и й утверждает, что оратор может говорить «обо всех вещах самым лучшим об­разом», потому что «ничто из существующего не существует».

Бродячие учителя красноречия, софисты учили добродете­ли, которую понимали прежде всего как искусство спорить, «слабейший аргумент делать сильнейшим». Говоря об истори­ческой роли софистов, А. Ф. Лосев называет их и наглецами, и мастерами словесной эквилибристики, и просто шарлатана­ми, но отмечает ум и утонченность этих шарлатанов, впервые в истории подошедших к жизни столь разносторонне: «Они и философы, и ораторы, и драматурги, и поэты, и учителя крас­норечия, и дипломаты, и представители специальных дисцип­лин, и актеры на своих ораторских трибунах, и воспитатели молодежи, и законодатели, и профессиональные политики, и веселые анархисты, которым все нипочем, и серьезные мора­листы…» (Лосев А. Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. С. 47). Более того, ученый отмечает связь этого особого, «софистического» восприятия жизни с ситуацией краха сложившихся в обществе косных устоев и отнюдь не случайно выводит свой анализ за границы конкретной эпохи: «Самодовольный, но устаревший быт всегда таков: если он не в состоянии обосновать свою истину, а вы начинаете анализи­ровать эту истину, поднимаются невообразимый вопль и кри­ки, и озлобленная слепота готова наброситься на вас и зайдушить вас. Однако история безжалостна: когда истина держится только привычкой, то — конец и этой истине, и этому быту. Тут всегда ищите софистов, которые, разрушая старое, создают, во всяком случае, нечто новое — перевод этой исти-ны и этого быта на язык самосознания» (Лосев А. Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. С. 45).

Риторический идеал софистов обладал следующими осо-бенностями.
1.
Во-первых, риторика софистов — это была риторика «м а-н и п у л и р у ю щ а я», монологическая. Для них по-казателем высшего риторического мастерства было умение, говоря современным языком, манипулировать ауди-торией: «употребить красное словцо, поразить слушателя неожиданными метафорами и вообще ораторскими приемами, возбудить гнев и негодование как у отдельного человека, так и у толпы, а вместе с тем при помощи убедительного артистизма успокоить человеческое страдание…» (ЛосевА. Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. С. 47). Здесь они на-копили богатый опыт, разработали тонкие приемы, и Аристо-тель в своей «Риторике» во многом обязан именно софистам, когда в Книге второй обращается к способам воздействия ора-тора на аудиторию и условиям убедительности публичной ре-чи, описывает человеческие страсти и страсти толпы. Адресат для говорящего в этой риторике — скорее пассивный объект воздействия, чем активный субъект.

2.
Во-вторых, риторика софистов была риторикой атональной (от греч. agon — борьба, состязание), т. е. риторикой словесного спора, состязания, борьбы. «Хороший оратор познается в борьбе» — вот лозунг софиста. Спор, направленный обязательно на победу одного и поражение другого противника, — вот его стихия.

3.
В-третьих, риторика софистов была риторикой относительности (релятивистской риторикой). Не истина была целью споров софистов, а победа: ведь ничто в мире не существует, нет ничего устойчивого, ничего окончательно оп-ределенного, да и никакого смысла, никакой истины нет, а есть только то, что удалось (или не удалось) доказать.
Итак, вот каков риторический идеал софистов: в нем гос-подствует «внешняя форма» (вместо «внутреннего смысла»), в нем «мнение» важнее «истины», в нем, наконец, «удоволь-ствие» важнее «добродетели».

С софистами трудно спорить: они первые профессиональные мастера спора-борьбы (agon). Но в спор с ними вступает Сократ. Возводя пестроту и текучесть жизни, относительность ее проявлений в абсолют, софисты были побеждены сократовскими поисками смысла, его подходом к жизни как к проблеме, его страстным желанием «понять и оценить жизнь» (Л о с е в А. Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. С. 51). Сократические диалоги Платона и сегод-ня захватывают читателя устремленностью Сократа к смыслу, тонкостью и искусностью его диалектики, перед которой отступают софисты: «А в «Гиппии большем» знаменитый софист Гиппий просто изображен идиотом и набитым дураком, и Сократ на каждом шагу сбивает его с позиции, заставляя признавать или чувствовать свое невежество» (с. 43).
В сократических диалогах Платона осознается и утверждается новый риторический идеал — кратко задавать вопрос, выслушивать ответ и на вопросы кратко отвечать, беседуя. Этот идеал соответствует диалектическому, диалогическому методу нахождения истины в беседе. Сама же задача нахождения истины может возникнуть только со смысловым подходом к жизни. Сократ в споре ловит софиста, как «пестрого зверя», «которого нельзя схватить одной рукой, а только обеими».
Вся прежняя риторика (софистическая) отвергается Платоном: она принципиально не устраивает его, так как в ней «внешнее», «удовольствие» и «мнение» главенствуют вместо «истины», «добродетели», «реальности» (Б е з м е н о в а Н. А. О предмете «история риторики» // Неориторика: Генезис, пробле-мы, перспективы. М., 1987. С. 30).
Итак, риторический идеал Сократа (П л а- т о н а), в основном сходный с идеалом Аристотеля, можно определить как:
1) диалогический: каждый из участников общения выступает как активный субъект собственной речи и мысли; не манипулирование адресатом, а пробуждение его мысли — вот цель речевого общения и деятельности говорящего;
2) гармонизирующий: главная цель разговора, спора, монолога, — не победа и вообще не борьба, а объединение усилий участников общения для общей цели, достижение определенного согласия между ними по поводу смысла, цели и результатов общения; кроме того, и сама речь понимает-ся Сократом как гармоничное «существо», все части которого образуют соразмерное целое;
3) смысловой — цель разговора между людьми, цель речи — поиски и обнаружение смысла, истины, которая не есть какой-то фантом, призрак, иллюзия, а заключена в пред-мете речи (обсуждения) и может быть обнаружена.
Основные «инструменты» нахождения истины у Сократа — его знаменитая ирония, о которой мы говорили в разделе, посвященном риторическим тропам, и «м а й е в т и к а» — «искусство повивальной бабки», т. е. характерное для диалек-тического метода Сократа умение так строить диалог, чтобы чередование вопросов и ответов привело в результате беседы к рождению желанного младенца — истины.
Классический период греческой риторики завершается де-ятельностью Демосфена и Аристотеля, давших вы-сочайшие образцы практического и теоретического красноре-чия, обобщивших достижения ораторского искусства периода его расцвета, вызванного демократией и политической неза-висимостью Эллады. Восемь дошедших до нас речей Демосфе-на, так называемых «Филиппин» (речи против Филиппа Ма-кедонского), дают представление о риторическом идеале ве-ликого оратора — речи динамичной, логически безупречной и столь же безукоризненной и строгой, по форме.
Именно этот идеал теоретически осмыслен в знаменитой «Риторике» Аристотеля, наиболее известном и значительном риторическом трактате.

Риторический идеал антич-ной классики, основные черты которого мы определили, тес-нейшим образом связан собщим идеалом прекрас-ного, сложившимся в этой культуре. Докажем это, обратив-шись к трудам А. Ф. Лосева и сопоставляя общеэстетический и риторический идеалы античной классики.

А. Ф. Лосев выделяет главные особенности общего идеала прекрасного в античной классике (Лосев А. Ф. История ан-тичной эстетики. (Ранняя классика). М., 1963. С. 530—531). Срав-ним их с требованиями к прекрасной речи, обобщенными в «Риторике» Аристотеля и представленными до этого в диа-логах Платона.
455

1Насыщенность. «Классическая красота и искусст-во содержательны, глубоки, мудры Тут все нужно и все уходит в жизненные глубины». Сравним аналогичный прин-цип аристотелевской риторики: «говори то, что важно» и на-сыщенность речи смыслом в риторическом идеале Сократа.
Краткость, ясность и простота. Эти неотъ-емлемые свойства античного эстетического идеала являются одновременно и признаками совершенного речевого произве-дения. У Аристотеля они воплотились в принципе «прозрач-ности выражения», максимальной ясности и краткости речи: «Достоинство стиля заключается в ясности; доказательством этого служит то, что, раз речь не ясна, она не достигнет своей цели ».
Бодрость и ж и з н е у т в е р ж д е н и е —приме-нительно к речевой культуре — радость от обще-ния — психологический результат воцаряющейся гармонии, «преобладания известного структурного по-строения над противоположным ему хаосом». В парадигме общеэстетического идеала античной классики категория гар-монии (и категории симметрии, меры, ритма как более част-ные по отношению к ней) имеют особенно высокий статус. Телесность, пластичность, скульптурность, характерные для классического эстетического идеала, присущи и риторическо-му идеалу античности. Вспомним, что говорит Сократ о струк-туре речи: «Всякая речь должна быть составлена словно живое существо, а туловище и конечности должны подходить друг к другу и соответствовать целому По-моему, сперва, в самом начале речи, должно быть вступление А на втором месте — изложение и за ним свидетельства, на третьем же месте — доказательства, на четвертом — выводы». Речь понимается как живое тело, и совершенство (гармония) речи описывается так, как описывается прекрасное, гармоничное тело.
Ясно, что риторический (речевой) идеал Эллады соответст-вует в своих основных чертах общему идеалу прекрасного.